Атлантида 3.0 В августе я обобщил свои наблюдения об этнополитике и положении русского меньшинства в Латвии. Сейчас это положение определенно не назовешь блестящим. Сегодня я изложу свой субъективный взгляд на то, кто виноват.

Часть вторая — кто виноват? После восстановления независимости латвийским властям предстояло решить отнюдь не простую задачу — необходимо было восстановить государство, которое фактически не существовало 50 лет, при этом его население, включая этнический состав, сильно изменилось. Одновременно предпринимались попытки и восстановить демократическую Латвию, какой она была с 1918 по 1934 год, и угодить тем, кто помнил Латвию периода диктатуры с 1934 по 1940 год, и заложить основы для интеграции в Европу, и обезопасить себя от тех, кому ближе казался СССР. Настоящую советскую эпоху я в своей жизни не застал. Мои детские воспоминания связаны уже со временем Горбачева, перестройки и Народного фронта. Вопрос, который для поколения моих родителей действительно был решающим — поддержать независимость Латвии или сохранение СССР? — меня уже не коснулся. Восстановление независимости казалось единственным возможным выбором; отрицать это означало быть кем-то вроде сторонника плоской Земли. Поэтому люди, вставшие на сторону Интерфронта, позже казались не опасными, а странными. Примерно как Ниедра сто лет назад. Было ясно лишь то, что они не поняли фукуямовский «конец истории» и в него не вписались.

Тем не менее, латвийских русских — как сторонников независимости, так и ее противников — своеобразным образом объединил вопрос гражданства. Мою семью не коснулись проблемы, связанные с законностью пребывания в Латвии, с которыми пришлось столкнуться многим. Например, миграционные власти часто произвольно отказывали в регистрации в Регистре жителей и даже не исполняли судебные решения, создавая риск задержания и выдворения. Также члены моей семьи не были активными сторонниками независимости — именно среди таких людей горечь по поводу необходимости натурализации была особенно распространена, ведь они многим рисковали ради Латвийской Республики.

На мой взгляд, самой существенной политической ошибкой на тот момент было откладывание урегулирования статуса людей, не получивших гражданство, и одновременное лишение их возможности участвовать в муниципальных выборах, как это было разрешено в Эстонии. Политических прав они лишились уже в 1991 году, в то время как натурализация началась только в 1995 году, к тому же со множеством ограничений, которые позже были отменены на голосовании. В результате с 1991 по 1999 год весьма значительная часть населения была полностью отлучена от демократического процесса, в том числе без возможности натурализоваться. Более того, до 1995 года не было ясности даже по поводу законности пребывания в Латвии — закон о статусе неграждан был принят только тогда.

Корни возникновения «русских партий» следует искать именно в этом периоде: три-четыре года неизвестности даже относительно возможности жить в Латвии и восемь лет без права участвовать в политических процессах для примерно трети населения страны не способствовали доверию к партиям, которые принимали такие решения. Хотя потомки граждан получали гражданство автоматически, почти у каждого из них были родственники и друзья среди неграждан. И наоборот — поскольку неграждане не могли влиять на политику даже на муниципальном уровне, а русские граждане составляли относительно небольшую часть избирателей, у «латышских партий» не было стимула искать поддержки этих граждан и учитывать их интересы в этнополитике.

Это привело к тому, что в 1998–1999 годах были приняты новые законы о государственном языке и об образовании. Первый предусматривал вмешательство в частную сферу, второй — полный перевод обучения в средней школе на государственный язык. Однако, как я уже писал, это регулирование пришлось пересмотреть после протестов в Латвии и под давлением европейских институтов (ЕС, Совета Европы и ОБСЕ): соблюдение прав национальных меньшинств было одним из критериев для приема в ЕС и членства в Совете Европы. Некоторые ограничения отменил и Конституционный суд Латвии. Например, в 2003 году он признал языковые квоты в частном теле- и радиовещании не соответствующими свободе слова. Эти квоты просуществовали восемь лет и привели к тому, что зрители вместо латвийских частных руссноязычных СМИ предпочитали ретранслируемые из России телеканалы. Хоть и с опозданием, но результатом вступления стала также ратификация Рамочной конвенции о защите национальных меньшинств в 2005 году. Пусть и с оговорками (касающимися общения с учреждениями на языках меньшинств и использования этих языков в топографических указателях), в целом был найден баланс между стремлением большинства ликвидировать последствия оккупации и гарантиями прав меньшинств. Примерная формула была следующей: присутствие неграждан в стране признается легитимным, но для получения гражданство необходимо сдать экзамены; использование государственного языка строго регулируется в публичной сфере и в связи с законными интересами (например, правами потребителей), но не в частном общении; в обеспечиваемом государством образовании нацменьшинств устанавливаются пропорции использования языков, но частное образование остается свободным; общие рамки прав меньшинств определяются Конвенцией о меньшинствах — с оговорками, но и с возможностью двигаться вперед.

Я считаю, что этот баланс во многом нарушил экономический кризис 2008–2009 годов. И не только в Латвии: во многих странах Центральной и Восточной Европы кризис стал поводом переоценить отношения с ЕС — взять хотя бы Венгрию. Оказалось, что либеральная демократия и соблюдение норм ЕС не гарантируют экономического процветания, а «конец истории» все-таки не наступил. Актуальными стали дискуссии о том, не слишком ли многим было «пожертвовано» ради вступления в ЕС. Кое-где это привело к консервативному повороту в отношении судебной власти, где-то жертвой пала свобода СМИ, в других местах — права ЛГБТ. В Латвии же вступление в ЕС было связано с уступками в вопросах прав меньшинств. Сам ЕС оказался совершенно не готов к ситуации, когда соблюдение прав человека ухудшается: это было критерием вступления, но не критерием членства. В таких условиях консервативная контрреволюция была лишь вопросом времени. В феврале 2011 года объединение VL-TB/LNNK собрало десять тысяч подписей, чтобы пересмотреть один из достигнутых компромиссов и закрепить в Сатверсме (Конституции), что государство гарантирует бесплатное школьное образование только на государственном языке. Тогда политическому большинству такая норма показалась слишком радикальной — хотя она даже не затрагивала частные школы. В ответ на это общество «Родной язык» (Dzimtā valoda) начало сбор подписей за другие поправки к Конституции — о русском языке как государственном.

Скорее всего, эти патриотические игры не довели бы до голосования — оба замысла считались радикальными, и в мае–июне проекту VL-TB/LNNK не удалось собрать необходимое количество подписей. Но затем появился «черный лебедь» — роспуск 10-го Сейма. На выборах 2011 года первое место убедительно занял ЦС (Центр согласия) с 31 мандатом, и у него были хорошие шансы войти в правительство вместе с ПРЗ (Партией реформ Затлерса). Однако ПРЗ хотела трехпартийное правительство вместе с «Единством» (V), но «Единство» этот вариант отвергло. Как у политиков ЦС, так и у их избирателей возникло ощущение, что их отвергают исключительно из-за этнического происхождения. В этой ситуации в ноябре Нил Ушаков заявил о поддержке референдума, который теперь стал неизбежен. Это было больше чем преступление — это была ошибка.

Перед голосованием в феврале 2012 года лишь изредка звучали призывы взглянуть на происходящее позитивно: использование механизмов Сатверсме как проявление конституционного патриотизма, доверие к правовой системе Латвии и подтверждение желания решать вопросы мирным путем. Однако большинство избирателей восприняли эту попытку пересмотреть принцип одного государственного языка одновременно как атаку на основы государства и как осквернение государственного символа. Я понимал это уже тогда и публично призывал не поддерживать референдум. В голосовании приняли участие 70,5% граждан, и 74,8% проголосовали против поправок. Желая показать, что с ним необходимо считаться, русское меньшинство продемонстрировало свою слабость. Оставалось ждать ответного удара.

Летом 2012 года Эгилс Левитс начал развивать теорию о неизменяемом ядре Сатверсме Латвии, чтобы впредь не допустить подобного референдума. Еще до этого, сразу после выборов 2011 года, Кабинет министров принял новую концепцию интеграции общества. В ее основе лежали идеи Левитса о разделении на государствообразующую нацию — латышей, которые определяют национально-культурную идентичность государства, — и национальные меньшинства. Эти идеи легли в основу нового введения (преамбулы) к Сатверсме, которое в феврале 2014 года было внесено в сейм. Идеи Левитса могли бы показаться весьма свежими в начале XX века, когда национализм еще был новой и прогрессивной идеологией. Однако преамбула пытается втиснуть процедуры латвийской Сатверсме XXI века в рамки одной идеологии. Во-первых, это не соответствует фактам — история латвийского государства изображается как закономерная последовательность событий, при этом забывается, что изначально существовали разные представления о проекте латвийской государственности: у социал-демократов, коммунистов, сторонников Ниедры. Во-вторых, возникает вопрос, почему причины возникновения латвийского государства должны брать верх над волей граждан здесь и сейчас. Могу лишь представить дискуссии в Нидерландах о том, что главным и неизменяемым признаком государства является свобода протестантской религии, без которой не может существовать Нидерландов. В-третьих, такой подход попросту старомоден. Когда сторонники Орбана в преамбуле новой конституции Венгрии указали на различие между теми, кто «принадлежит к венгерской нации», и «национальностями, живущими вместе с нами», Венецианская комиссия Совета Европы прокомментировала это так: «Конституцию следует рассматривать как результат формирования демократической воли граждан всей страны, а не только доминирующей этнической группы». И в целом: «Конституции следует избегать определения или закрепления навечно таких ценностей, по поводу которых в обществе существуют разные обоснованные представления. Эти ценности и вытекающие из них законодательные вопросы следует оставить для этических дискуссий в обществе и обычных демократических процедур, при этом соблюдая обязательства государства в сфере прав человека и другие международные обязательства».

К сожалению, латвийские институты власти не обратились в Венецианскую комиссию за оценкой преамбулы. Было ясно, что ЕС не вмешается, поскольку у него нет компетенции в этом вопросе; следовательно, националисты смогут отыграть назад часть «уступок», сделанных перед вступлением в ЕС. К тому же на волне национального подъема после референдума о втором государственном языке латышские либералы тоже не рвались спорить по поводу идеи преамбулы. Хотя многие в частных беседах критиковали идеи Левитса, публично возразить отважились лишь единицы. На стремительное принятие преамбулы повлияло еще одно событие — осуществленная Россией аннексия Крыма. Впервые со времен Второй мировой войны европейское государство аннексировало часть территории другого европейского государства. К сожалению, многие латвийские русские политики отказались это недвусмысленно осудить. Одни боялись реакции избирателей, другие — последствий, которые позиция против России могла бы иметь для их возможностей появляться в медиа: самым популярным телеканалом по-прежнему оставался ПБК, ретранслировавший контент из Москвы. Как и во многих других странах, права национальных меньшинств начали оценивать через призму безопасности — например, утверждая, что язык связан с безопасностью. Раньше этот аргумент исходил от националистов, но после Крыма его стали использовать и либералы.

Жертвой этого «секьюритизирования» (превращения в вопрос безопасности) стали школы национальных меньшинств. В 2018 году обучение на языках меньшинств фактически ликвидировали в средней школе (за исключением нескольких предметов) и существенно ограничили в основной школе. В отличие от реформы образования перед вступлением в ЕС, когда главным соображением было владение государственным языком, теперь главным стало недопущение сегрегации — как выразился Конституционный суд, «реализация прав национальных меньшинств не должна быть направлена на сегрегацию общества и ставить под угрозу единство общества». Этот аргумент удобен тем, что в отличие от владения языком его невозможно измерить. Но получается: чем меньше люди пользуются правами нацменьшинств, тем меньше сегрегации. Регулирование было распространено и на частные школы, хотя в ходе предыдущих реформ обещали этого не делать. Здесь аргументом стало получение государственных дотаций, однако частным школам не дали возможности отказаться от дотаций, чтобы сохранить свободу выбора языка обучения. Только два судьи Конституционного суда не согласились с его решениями — вопреки тому, что по существу переоценивалось решение 2005 года.

Наконец, полномасштабное вторжение России на Украину дало националистам возможность вернуться к идеям, которые они продвигали еще до вступления Латвии в ЕС, но тогда из-за международного давления не смогли реализовать. Снова пострадали школы: в 2022 году образование на языках меньшинств ликвидировали как в государственных и муниципальных, так и в частных школах, оставив нацменьшинствам возможность изучать свой язык и культуру лишь в рамках образования по интересам (кружков). И снова с этим не согласились только два судьи, задавшись вопросом, что вообще остается от прав, предусмотренных Конвенцией о меньшинствах. Кто теперь еще помнит, что в 2011 году подобная реформа была идеей радикальных националистов, для которой тогда даже не удалось собрать необходимые для голосования подписи? Всё больше законы путают язык информации с её содержанием — то самое «секьюритизирование». Это относится и к предвыборной агитации на русском языке, и к повышенной ставке НДС на книги, и в известной степени к запрету на ввоз книг из России. Стремление наказать агрессора санкциями я полностью поддерживаю, но нужны механизмы компенсации — чтобы обеспечить книги хотя бы для изучения языка и культуры в рамках образования по интересам. Решение Конституционного суда о необходимости ограничить контент на русском языке в общественных СМИ тоже в определенной степени основывается на смешении языка и содержания. Однако, если вводить понятие «самодостаточного языка национального меньшинства», которому поддержка государства не нужна, надо учитывать: суд прямо указывает, что такой язык широко представлен в коммерческих медиа.

Но скоро этого уже не будет — во втором чтении принята норма, согласно которой с 2034 года частных СМИ на русском языке не будет, а реклама на русском исчезнет уже в следующем году. Найдется ли тогда снова место в общественных СМИ для «самодостаточного языка»? Не говоря уже о том, что в 2003 году Конституционный суд ясно сказал: язык вещания частных СМИ — это часть свободы слова. Между прочим, как и язык рекламы — об этом много сказано в практике международных институтов по правам человека. Больше всего меня, однако, огорчает желание снова наступить на те же грабли, регулируя использование языка в частной сфере. Частная сфера — это не только то, что происходит дома под одеялом. Она охватывает любое общение, в котором не задействовано государство, в том числе в публичном пространстве. Свобода слова ведь существует не только дома, и она включает в себя также выбор языка. Конвенция о меньшинствах четко гласит: «Каждое лицо, принадлежащее к национальному меньшинству, имеет право свободно и без вмешательства использовать язык своего меньшинства в частном общении и публично, устно и письменно». Поэтому все правила о том, на каком языке продавцу говорить с покупателем, на каком языке можно или нельзя создавать сайт, меню ресторана или субтитры к фильму, противоречат как свободе слова, так и Конвенции о меньшинствах.

Именно регулирование частной сферы стало причиной, по которой Вайра Вике-Фрейберга в 1999 году под давлением зарубежных партнеров Латвии передала проект Закона о государственном языке на повторное рассмотрение. Таким образом, нынешняя ситуация является результатом воздействия нескольких факторов на протяжении многих лет. Это и желание националистов отыграться за «уступки» перед вступлением в ЕС, и экономический кризис, который и у рядовых избирателей пробудил желание отыграться, и политика России, из-за которой на права меньшинств стали смотреть как на угрозу безопасности, и действия латвийских русских политиков, создававшие впечатление угрозы основам государства, и нежелание, а также неспособность ЕС обеспечить соблюдение фундаментальных ценностей Союза после вступления страны в ЕС. Но интереснее всего обычно выслушивать латышских либералов — им в этой игре принадлежит «золотая акция», ведь без их поддержки националисты не смогли бы реализовать свои идеи. Как получилось, что маргинальные идеи, которые отвергались и в 1999, и в 2011 годах, в 2026 году вдруг стали мейнстримом, который нельзя не поддерживать? Была ли поддержка европейских усилий по укреплению прав меньшинств в Латвии искренней — или же это была вынужденная обязанность ради вступления в ЕС, от которой потом с облегчением избавились? Действительно ли существует убежденность в том, что безопасность определяется языком, а не содержанием, — или же голосование за идеи националистов — это лишь нежелание в нынешних условиях подвергнуться общественному осуждению? И, наконец, есть ли какая-то граница, у которой латышский либерализм больше не присоединится к националистическим идеям в отношении русского меньшинства Латвии?

Продолжение следует.

Фото из личного архива.